Вместо вступления
Автора этих не самых длинных отрывков из воспоминаний можно и нужно представить снова. Александра Ивановна Алякринская - доцент факультета Журналистики ТашГУ, Член Союза писателей СССР. В своё время её статья «Непогасшая память» из нескольких глав была размещена на нашем ресурсе «Сводка-плюс» ранней весной 2023 года.
Своё публицистическое письмо также с её непогасшей памятью воспоминаний о событиях времён Отечественной войны она отправила Главе Чеченской Республике Рамзану Кадырову к седьмому сентября 2022 года - Дню Чеченской Республики – Дню гражданского согласия и единения, когда памятная дата совпала со столетием чеченской государственности. На этом Праздничном мероприятии в Грозном, во Дворце торжеств имени Дагуна Омаева присутствовали Глава ЧР Рамзан Кадыров, общественные и политические деятели и другие официальные лица.
Открывая торжественное собрание, Председатель Парламента ЧР Магомед Даудов зачитал приветственный адрес Президента России Владимира Путина. В нём глава государства поздравил жителей республики с праздничной датой, при этом поблагодарив за высокий патриотизм и служение Отечеству. Кроме того, Президент России Владимир Путин лично позвонил Главе ЧР в ходе торжественного собрания, чтобы поздравить жителей республики с праздничной датой.
Рамзану Кадырову письмо Александры Алякринской передали лично. Он ответил ей благодарностью. Но Александре Ивановне есть ещё много, что можно вспомнить и о чём рассказать. Поэтому мы снова с радостью предоставляем наши страницы для её памятных очерков.
Увы, но фотографии могут показаться читателям "не в тему", однако сути дела это ведь не меняет.
***
Моё военное детство
Когда началась война, мне было пять лет. Проснулась от необычного шума в доме и на улице, беспорядочных криков, гудков паровозов и сигналов грузовиков. Мама плакала, отец спешно натягивал брюки - он работал шофером на Карагандинской железной дороге, которая считалась в ту пору военизированной организацией.
А потом на пыльной акмолинской улице Ворошилова, около деревянного столба, в людском безмолвии, мы с мамой, подняв вверх головы, ловили чеканные слова, которые извергались из черной тарелки, о вероломном враге, который, без объявления войны, начал бомбить наши города и убивать наших женщин и детей.…И мама, которая была на пятом месяце беременности, все крепче сжимала мою ручку.
Через неделю мы стояли на перроне и махали вслед уходящим на фронт вагонам, в одном из которых уезжал и мой отец. Прощаясь, он наказывал мне беречь маму и за это обещал привезти «уши Гитлера».
Так ушло детство. Наутро я проснулась главой семьи. Заботы о дровах и угле, хлебе и воде – все теперь было на моих детских плечах. В октябре родилась моя сестренка, и проблемы, как сохранить в ней жизнь, предстали во всем том ужасе, который накрыл нас.
С вечера я отправлялась в прикреплённый магазин, где на ладошке карандашом писали номера очереди, и, сжимая в руке хлебные карточки с нормой 200 граммов на человека, дремала у стены магазина, в ожидании, когда подъедет машина с горячим хлебом. На всех его не хватало, и тогда приходилось сидеть до обеда или до вечера, когда приедет вторая машина.
Чтобы заглушить урчание в животе, жевали листья деревьев и травы, из цветков акации высасывали нектар или ели уже созревшие «пиикульки»…
Так тянулись страшные дни войны. Маме удалось устроиться на ночную работу – топить печи в поликлинике, и иногда ей в награду давали пузыречек рыбьего жира. Какое это было наслаждение – посолить в блюдечке рыбий жир и макать туда хлебной корочкой…
Об отце не было ни слуху, ни духу. Но в начале сорок четвертого года с фронта неожиданно приехал мамин родной брат - он стал политруком, но из личного дела выяснилось, что у него жена – немка, которая к тому времени, вместе с двумя маленькими детьми, была отправлена куда-то на поселение под Караганду. И ему дали отпуск – 10 дней - на оформление развода.
Поведав обо всем этом, дядя шепотом, при свете коптилки, открыл маме «страшную тайну» - «есть на Кавказе такой народ - чеченцы - нехороший народ, головорезы. Даже дети ходят с ножами…Немцев встречают «хлебом-солью». Сталин решил их выслать в Акмолинск. Будь осторожна. Держись от них подальше.… Услышав все это, я в страхе не могла уснуть до утра…
В феврале 44-го наступила неожиданная оттепель, подтаял снег. А потом ударили февральские морозы, вслед за этим на ледяные дороги повалил снег. И все улицы стали большим катком…
В один из таких дней на нашей улице выстроился обоз, груженный людьми. Старики, дети, женщины - все они сидели, плотно прижавшись, друг к другу. Мужчины снимали с себя одежду и закутывали детей.…Не подкованные лошади скользили и падали. Конвоиры в белых полушубках хлестали их кнутами и выразительно орали. Все жители позакрывали ставни, заперли двери, на улице не было ни души.… Темнело, и мороз усиливался.
Сквозь ставни было хорошо видно, как женщины согревали своим дыханием детей. Мама плакала и что-то шептала…
Около нашего окна остановилась телега, на которой сидели старушка, женщина с грудным ребенком, двое детей один - лет семи, второй – лет четырех, и двое мужчин. Когда один из мужчин снял с себя пальто и закутал женщину с ребенком, а сам остался в рубашке, замерзать на морозе, мама не выдержала и со словами: «Проклятый грузин» кинулась к двери…
И вскоре в наш дом, где было две комнаты (первая из них – кухня, с кирпичной печкой) и сени, мама привела тех, кто сидел на этой подводе. Это была старушка-мать, ее два сына, жена старшего сына и их трое детей.
После этого стали открываться и другие двери домов, и обоз потихоньку таял. А кто остался до утра на подводе – уехал в гремящей телеге в никуда…
Всю ночь грели воду и растирали руки и ноги, пили горячий кипяток, сварили все детские запасы манной каши…
Мама уступила свою большую кровать, на которой разместились старушка-мать, невестка с ребенком и ее муж, моя мама с сестренкой перебрались на мою детскую кровать, молодой мужчина устроился на кухне, около печки, а мы – трое детей - разместились на полу.
Вот так, до марта сорок пятого, обнявшись, чтоб было потеплее, переворачиваясь по команде, я и двое чеченцев - «головорезов», ставших моими братьями, делили одну постель на троих.
Мы жили одной семьёй. И пока у наших приёмных родственников не было хлебных карточек, хлеб, суп, кашу – всё делили на всех. А когда у них тоже появился паёк, никогда не было, чтоб хоть одна корочка хлеба не была разделена поровну.
Главой нашего нового «семейства», чьи распоряжения исполнялись беспрекословно, была бабушка (жаль, что у нас не осталось фото, хотя бы отдалённо похожего на это, и увы, не с нашей бабушкой - на балконе дома на ташкентской улице Карла Маркса). Как-то незаметно для всех, роли в доме были распределены, на плите, к удивлению, что-то варилось, дом был вымыт, во дворе, сарае и уборной царила чистота. Но главное внимание бабушки, к нашему неудовольствию, было приковано к нашей «колонии». Она поодиночке отлавливала нас, и, крепко прижав между коленями, вычесывала гребнем наши лохмы, смазывая их керосином, затаскивала нас в корыто и чем-то шершавым, заменяющим мыло, счищала с кожи нашу грязь и цыпки с задубевших пяток.
Временами
она исчезала на целый день - уходила в степь. Действительно, сразу
за городским рынком начинались обширные солончаковые степи, где ветер
срывал и перекатывал верблюжью колючку, полынь и вырванные корни саксаула. К
вечеру она возвращалась, неся на плече наволочку, наполненную
этим «добром», а, отварив и отпарив это «зелье», она свой
суровый взгляд обращала к нам.
И для нас наступал неотвратимый час испытаний: каждому предстояло выпить «до дна» стакан невыносимо вонючей горечи…. Уйти от цепких объятий бабушки, которая следила за каждым нашим глотком, было невозможно. Но, странное дело, ни цинги, ни золотухи, ни каких-то других болячек, ни у кого не было, а у сестренки исчез рахит…
Окончание следует