У окна в своём кабинете, девятый барон Кэткарт, английский посол при дворе Её величества Екатерины II вспоминал: «…Холодный петербургский ноябрь тысяча семьсот шестьдесят восьмого года. Туман опускался на берега Невы серой хмарью, способной усыпить пыл даже самого ревностного дипломата. Кэткарт сидел тогда в глубине своей тяжелой, обитой бархатом кареты, возвращаясь с очередного затянувшегося раута у графа Чернышёва. Стук копыт по первому ледку прервал глухой крик глашатая на углу Большой Морской. Чарльз приоткрыл тяжелое стекло. Мальчишка-разносчик, тяжело дыша, протянул в окно еще пахнущий типографской краской лист. Это был Манифест Ее Императорского Величества «О начатии войны с Оттоманскою Портою».
Кэткарт поднес бумагу к догоравшему в фонаре огарку свечи. Глаза его побежали по строкам, в которых звенел не столько гнев обиженной женщины, сколько холодная сталь абсолютной власти: «...не остаётся НАМ иного средства, как прибегнуть к силе оружия, Богом НАМ врученного». Чуть ниже Екатерина, искусно играя на чувствах подданных, заявляла о долге защищать «греко-российской православной церкви и исповедников её» от притеснений и клеймила турок за арест «...Нашего в Константинополе находящегося министра тайного советника Обрескова, и заключение его в тюрьму со всей свитой, вопреки всем народным правам» — акта, «какового от самых варваров едва ли ожидать можно было».
Чарльз откинулся на подушки и едва заметно улыбнулся. Маховик, который он так бережно тогда настраивал, наконец пришел в движение. Султан заглотил брошенную наживку, а Екатерина приняла вызов с грацией истинной Минервы. Россия вступала в войну, которая должна была обескровить как Порту, так и ее французских кукловодов: «При такой Нашей непорочности в следствиях беззаконной против Империи Нашей войны надёжно и несомненно уповаем Мы на правосудие Вседержителя Бога, что Он, покровительствуя России чрез столь долгое время и столь видимым образом, благословит и увенчает и ныне успехами праведное Наше оружие, восприятое для защиты святой Его церкви и любезного Отечества Нашего, низринет гордость и козни врагов, поправших ногами святость клятвы, и дарует Нам на славу имени Своего скорый, полезный и славный мир».
А ведь всего два месяца назад эта грандиозная шахматная партия против Франции висела на волоске, имя которому было — натуральная оспа. Кэткарт вспомнил, как он исскусно сыграл на страхе императрицы перед оспой
( истинно бичом Божьим!), как дрожали руки у лекаря Томаса Димсдейла, когда они тайно пробирались в Царское Село той безумной октябрьской ночью. Политический риск был за гранью разумного: умри государыня под ланцетом английского врачевателя, и разъяренная толпа растерзала бы и доктора, и самого посла, а Англия навсегда превратилась бы в главного врага империи. Но Димсдейл, этот невозмутимый эскулап, сделал аккуратный надрез на руке испуганного шестилетнего Саши Маркова, а затем перенес благословенный яд из оспенной пустулы в вену императрицы.
Когда лихорадка отступила, благодарность Екатерины потрясла даже искушенный европейский свет. Димсдейл в один миг превратился в барона, богача с десятью тысячами фунтов в кармане и уникальным гербом, где красовалась золотая табакерка с оспенной материей. Мальчик Саша стал дворянином Марковым-Оспенным, получив герб с изображением руки, несущей ту самую пустулу ради цветущей розы. Но главным призом в этой медицинской лотерее стало нечто неосязаемое — безграничное, почти интимное доверие Екатерины к нему самому - Чарльзу Кэткарту, послу Его Величества Георга III.
В кулуарах Зимнего дворца Панин теперь встречал британского посла как самого близкого друга. И когда граф Григорий Орлов, этот буйный фаворит с глазами хищника, озвучил безумную идею — послать Кронштадтскую эскадру вокруг Европы в Средиземное море, Кэткарт понял: это и есть звездный час английской дипломатии. Он немедленно отписал лорду Рочфорду в Лондон: «Панин намекнул мне, что успех этой беспрецедентной операции будет целиком зависеть от того, проявит ли Его Величество великодушие и откроет ли порты для их починки... Если мы протянем руку русским кораблям, мы не только приобретем абсолютное благоволение Императрицы, но и нанесем чувствительный щелчок Версалю».
Начались месяцы изнурительной, тайной работы. Главной фигурой на этой доске стал назначенный весной адмирал Григорий Спиридов — старый морской волк, суровый, упрямый, пропахший дегтем и порохом, совершенно не умевший кланяться в дворцовых залах, но до фанатизма преданный морю. Кэткарт сразу разглядел в нем ту первобытную русскую силу, которую Лондон надеялся направить на Восток. Франция, ведомая уязвленным самолюбием своего министра, герцога де Шуазеля, бесновалась. Французские агенты саботировали закупки провианта русскими купцами, а Версаль заставил Мадрид и Неаполь закрыть свои гавани перед русскими судами. Тогда Кэткарт развернул собственную сеть интриг с банкирами в Ливорно, греками и Мальтийским орденом. Он лично координировал наём шотландца Самуила Грейга и лучших английских лоцманов, знавших каждую мель Ла-Манша и опасных атлантических вод.
Когда в июле тысяча семьсот шестьдесят девятого года корабли Спиридова наконец подняли паруса, Кэткарт и представить не мог, через какой ад суждено пройти этому человеку и какое убийственное горе постигнет его в ноябре на Менорке. Балтийский флот, не знавший дальних океанских походов, посыпался почти сразу. В Немецком море эскадру встретили жестокие штормы. Хваленый флагман Спиридова, 66-пушечный «Святослав», дал такую сильную течь, что адмиралу пришлось бросить его на ремонт в Копенгагене. Плотники Спиридова латали борта прямо на ходу, а гнилая солонина и затхлая вода спровоцировали среди матросов страшные эпидемии цинги и тифа. Люди мерли десятками, и Спиридов, бледный от бессонных ночей, хоронил своих лучших матросов в пучине Атлантики, но упрямо вел корабли вперед.
Когда эта истерзанная стихией армада, похожая на призраков, доковыляла до английского Портсмута, Кэткарт в депешах к руководству сдерживал скепсис, смешанный с ужасом: «Российские корабли прибыли в весьма плачевном состоянии, многие требуют полной смены рангоута. Команды изнурены болезнями. Адмирал Спиридов — человек почтенный, но его офицерам критически не хватает навыков океанского судовождения. Без нашего надзора и штурманов сия экспедиция рискует закончиться фиаско...». Но одновременно с этим он выбивал для них сухие доки, британские госпитали для угасающих от лихорадки матросов и секретные карты Гибралтара. Французский флот в Тулоне был скован страхом, не решаясь выйти в море, пока британский лев держал лапу на пульсе русской экспедиции, а Кэткарт помогал Спиридову искать тайных союзников на греческих островах.
Прошло почти два года.
Чарльз стоял у окна, глядя на темные воды Мойки. На его столе уже лежало донесение из Архипелага, датированное летом тысяча семьсот семидесятого года. Чесма. Турецкий флот не просто разбит — он сожжен дотла, превращен в пепел брандерами Грейга и пушками Спиридова. Старый адмирал, которого в Лондоне считали неискусным, переиграл турецких пашей и посрамил французских советников. Франция в глубочайшем унынии, Порта трепещет».
Кэткарт взял перо, чтобы составить финальный отчет для лорда Рочфорда. Пальцы его слегка подрагивали, но не от холода, а от смутного, леденящего предчувствия. Известия из Архипелага превзошли все ожидания. Уничтожение оттоманского флота при Чесме — это триумф, равного которому не помнит сия часть света. Адмирал Спиридов и граф Орлов проявили невероятную твердость духа. Мужество русских матросов изумило всех. Но, закончив славословия, Кэткарт обмакнул перо в чернила и вывел строки, полные глубокой тревоги за будущее самой Британии:
«...Успехи русских в Архипелаге теперь столь велики, что они начинают угрожать балансу сил. Императрица более не нуждается в наших советах так, как прежде. Если Россия полностью овладеет проливами и обоснуется в Леванте, господству нашей собственной торговли в этих водах может быть нанесен урон. Полагаю, нам следует мягко склонять Петербург к мирным переговорам, дабы их триумф не стал чрезмерным».
Русский медведь, которого Англия так заботливо выманила из берлоги и провела через океанские штормы, чтобы припугнуть Францию, оказался слишком силен. Григорий Спиридов выковал на наковальне Портсмута флот, который теперь сам примерял на себя корону владыки южных морей. Чарльз закрыл глаза. Партия была выиграна, но финал этой драмы пугал его своей неопределенностью.
***
Сноски и архивные источники:
1. Манифест Екатерины II «О начатии войны с Оттоманскою Портою» от 18 (29) ноября 1768 г. // Полное собрание законов Российской империи (ПСЗРИ), Т. XVIII, № 13193.
2. Донесения барона Кэткарта лорду Рочфорду (январь — май 1769 г.) // The National Archives (TNA), Kew, London. Foreign Office, Russia (SP 91) — материалы по подготовке Первой Архипелагской экспедиции и открытию Портсмута.
3. Записки барона Томаса Димсдейла // «Dimsdale T. Tract on Inoculation... with an Account of the Author's Journey to St. Petersburg», London, 1781 (Воспоминания о характере Екатерины II и деталях проведения прививки осенью 1768 г.).
4. Дипломатическая переписка Н. И. Панина с Ч. Кэткартом (февраль — июль 1769 г.) // Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Фонд «Сношения России с Англией» (кадровые вопросы, переход С. Грейга и снабжение картами).
5. Рапорты адмирала Г. А. Спиридова в Адмиралтейств-коллегию о переходе эскадры (август — октябрь 1769 г.) // Российский государственный архив Военно-Морского Флота (РГАВМФ). Материалы о течи кораблей, болезнях экипажей и стоянке в Портсмуте.
Виталий Клименко, краевед, натуралист