Мы вернулись в лагерь. Утренняя морось и холод. Меня слегка знобило. ПВД жил своим чередом. Постоянно проезжали багги со штурмовиками, мобильные группы прикрытия с установкой ПКМ в кузове. Солдатская беготня с автоматами. Рытье траншей, укреплений.
Наш блиндаж находился глубже, на окраине серой зоны. У нас своя жизнь, без хаоса. Мы шли дальше, сквозь толщу дыма и грязи.
Спустились в блиндаж. Тихий сразу схватился за алюминиевые посудины и стал шуршать специями и лапшой. Уже через несколько минут мы сидели и ели. В тишине. Все были в ожидании следующей задачи. Затем разлеглись по шконкам. Я достал блокнот и стал записывать день. Не для себя, как память.
Ручка царапала бумагу. Слова выходили корявые, другие как-то не подходили.
Гром молчал. Лежал на спине, смотрел в потолок. сказал негромко.
— Завтра идём на Соледар.
Я поднял голову.
— Там соляные шахты. Под землёй — город. Ниже, чем наш блиндаж. Ночью спустимся. Ждём, пока стихнет.
Тихий завозился, открыл глаза.
— А если там уже кто-то есть?
Гром посмотрел на него.
— Кто-то есть везде.
Отвернулся к стене. Разговор кончен.
Я снова уткнулся в блокнот. Дописал: «Соледар. Шахты. Тишина под землёй».
Потом лёг.
В ушах — соляная пыль. Тонкая. Горькая.
Заснул сразу. Без снов. Впервые за неделю.
Утро пришло неожиданно. Кто-то завозился на верхних нарах, заскрипели доски, звякнула кружка. Я открыл глаза — свет пробивался сквозь щели в двери, тонкими полосками ложился на пол.
Тихий уже сидел на краю своей шконки, натягивал берцы. Заметил, что я смотрю, кивнул.
— Чай будешь?
— Ага…
Он полез в рюкзак, достал пару пакетиков, залил кипятком из термоса. Протянул мне кружку. Горячо. Я держал её в ладонях, грелся.
Гром ещё спал. Лежал на спине, руки на груди, как в гробу. Дыхания почти не слышно.
— Не просыпается? — спросил Тихий шепотом.
— Спит.
Мы пили чай молча. За дверью — привычный шум лагеря: урчание двигателей, далёкие хлопки, чей-то смех. Странно: смех здесь, на войне, но люди смеются.
Я допил, поставил кружку на пол. Тихий убрал посуду, зашуршал сухпаем.
— Есть будешь?
— Не хочу.
— Надо.
Он протянул мне галету и банку тушёнки. Я открыл, поел немного, без вкуса, просто чтобы было.
Гром пошевелился, открыл глаза. посмотрел на нас, потом на часы.
— Подъём.
Тихий дёрнулся, начал собираться быстрее. Гром сел, потёр лицо ладонями. Лицо у него было уставшее. Не выспался.
— Во сколько выход? — спросил я.
— В семнадцать. Успеем.
Я кивнул. Время было. Почти полдня.
Вышли на улицу. Лагерь задыхался . Багги носились туда-сюда, поднимая грязь. У штаба толпились люди, курили и таскали ящики. Солнце висело низко, светило сквозь дымку.
Мы пошли в сторону полевой кухни. Тихий плёлся сзади, Гром шагал рядом, молчал. Я смотрел под ноги. Грязь, следы, окурки.
На кухне давали гречку с мясом. Мы взяли по миске, сели на ящики, ели. Вокруг — такие же, серые, усталые.
Тихий ковырялся ложкой, смотрел в тарелку.
— Не хочешь? — спросил я.
— Не лезет.
— Надо.
Он усмехнулся.
— Ты мне это уже говорил.
— И ещё скажу.
Гром доел быстро, встал.
— Через два часа сбор, проверьте «снарягу».
Мы кивнули.
После обеда вернулись в блиндаж. Я разложил свой рюкзак, проверил: патроны, гранаты, сухпай, аптечка, нож. Всё на месте. Тихий делал то же самое. Гром сидел на своей шконке, точил нож о камень. Скрежет металла заполнял тишину.
— Гром, — позвал Тихий.
— Чего?
— Ты был под землёй?
Гром поднял голову, посмотрел на него долго, потом снова уткнулся в нож.
— Был.
— И как там?
— Темно.
Тихий ждал продолжения, но Гром молчал. Дотачил, затем убрал нож, лёг.
Я тоже лёг, смотрел в потолок. Доски, между ними темнота. Привычно.
Время тянулось. Я закрыл глаза, не спал, просто лежал, слушал, как Тихий дышит: ровно, спокойно.
Потом Гром встал.
— Пора.
Я открыл глаза, собрался, закинул рюкзак на плечи. Тихий стоял у двери, переминался с ноги на ногу.
— Готов? — спросил я.
Он кивнул.
Мы вышли. За нами закрылась дверь, и блиндаж остался пустым, до вечера, до ночи, может, навсегда.
Лагерь провожал нас шумом и грязью. Багги проносились мимо, бойцы смотрели, но никто не окликнул. Свои узнают своих.
Мы шли к спуску. Впереди — Гром, я за ним, Тихий сзади.
В стороне, у кустов, я заметил их. Мёртвые. Они стояли и смотрели, не двигались, просто смотрели.
Я отвёл взгляд.
— Видишь? — спросил Тихий шёпотом.
— Не смотри.
Он отвернулся, пошёл быстрее.
Мы подошли к спуску.
Дыра в земле, чёрная. Оттуда тянуло холодом и чем-то ещё, чему нет именования.
— Здесь, — сказал Гром.
Мы спускались. Ступени вырублены в соли — белые, скользкие. Свет фонарей резал стены, и они светились в ответ: призрачно, холодно.
Тихий дышал в спину часто, слишком.
— Не отставай, — сказал я.
Он кивнул. Я не видел, но слышал — кивок был в дыхании.
Гром внизу уже ждал, стоял у развилки, смотрел на два туннеля. Левый уходил в темноту, правый — в такую же.
— Куда? — спросил Тихий.
Гром помолчал, потом показал на левый.
— Там тише.
Мы пошли: стены сужались, соль крошилась под пальцами, если провести. Я провёл: осталась белая полоса. Через минуту её уже не было — стена дышала, затягивая следы.
Тихий остановился.
— Слышишь?
Я замер. Гром тоже.
Тишина. Потом — звук: капля, за ней ещё одна. Не вода, что-то другое.
— Это соль плачет, — сказал Гром. — когда её режут, она плачет.
Тихий смотрел на стену: там, где падала капля, оставалась ямка. Маленькая, круглая.
— Пошли, — сказал я.
Дальше туннель расширился, потолок ушёл вверх, фонари не доставали. Только темнота: густая, живая.
Гром выключил фонарь, я за ним. Тихий дёрнулся, но тоже щёлкнул.
— Не бойся, — шепнул я. — глаза привыкнут.
Они привыкли. Темнота оказалась не чёрной - серой, как перед рассветом.
В ней проступали стены, своды, далёкие переходы.
— Здесь можно жить, — сказал Тихий.
— Здесь уже живут.
Гром пошёл вперёд, мы за ним.
Вскоре воздух стал другим: плотным, тяжёлым. Я вспомнил, как в детстве заходил в подвал и боялся, что дверь захлопнется. Здесь было хуже. Здесь двери не было.
— Стой, — Гром поднял руку.
Мы замерли.
Впереди, метрах в тридцати, что-то двигалось: не люди- тени. Они текли по стенам, не касаясь пола.
— Это солевые, — сказал Гром, — не смотри долго.
— Кто? — Тихий не понял.
— Те, кто не вышел.
Тени плыли: беззвучно, бесцельно, как мёртвые наверху, только мягче, легче - будто соль вытянула из них всё, что весило.
— Они видят нас? — спросил Тихий.
— Нет, они просто есть.
Мы обошли стороной. Тени не заметили, или сделали вид.
Дальше пошли быстрее. Гром знал дорогу. Я просто шёл за ним, Тихий за мной.
Через час — или через минуту, время под землёй текло иначе — мы вышли к залу.
Огромный, как стадион. Потолок терялся где-то наверху, стены уходили вперёд и не заканчивались.
— Здесь, — сказал Гром.
— Что здесь?
— Точка.
Он показал на карту: палец упёрся в крестик. Мы были там, где надо.
Я оглянулся. Тихий стоял у входа, смотрел на зал. Глаза у него были большие, но не от страха, от размера.
— Тут можно заблудиться навсегда, — сказал он.
— Можно, — согласился Гром. — но мы не будем.
Он сел на корточки, открыл рюкзак, достал «вулкан» -мину.
Тихий смотрел, как он ввинчивает взрыватель. Пальцы не дрожали.
— Зачем? — спросил я.
— Для тех, кто придёт следом.
Я кивнул.
Мы поставили ещё две. Засыпали их солью…
— Готово, — Гром встал.
Мы пошли обратно. Тени больше не появлялись: стены молчали, капли не падали.
На выходе я обернулся: дыра в земле, чёрная, оттуда тянуло холодом и слезами.
Тихий стоял рядом, молчал.
— Что там было? — спросил он наконец.
— Ничего, — ответил Гром.
Наша тройка разминулась. Мы с Тихим закрепились на НП.
Лес. Склон. Между сосен — щель. В неё виден посёлок.
Тихий лёг справа, я слева. Бинокль у него, прицел у меня. Дышим редко, чтобы стёкла не запотевали.
— Пусто, — шепнул Тихий.
— Жди.
Ждали час. Два. Солнце поднялось, повисло над крышами. Никого. Только ветер гонял пыль по улицам.
— Может ушли? — Тихий опустил бинокль, потёр глаза.
— Не уходят. Они здесь.
Он хотел спросить, откуда я знаю. Но не спросил. Свой.
К обеду в посёлке зашевелились. Трое вышли из крайнего дома, прошли к колодцу. Попили, поговорили, разошлись.
— Обычные, — сказал Тихий.
— обычные не носят автоматы.
Он снова приник к биноклю. Я считал. Пятеро на виду. Ещё двое вон там, у сарая. Пулемёт на крыше, прикрыт брезентом.
— Гнездо, — показал я.
Тихий кивнул.
— Работаем.
Мы замерли. Задача — не стрелять. Только смотреть. Считать. Запоминать.
К вечеру стемнело. В посёлке зажглись огни. Три окна светились жёлтым. Остальные — чёрные, мёртвые.
— Отходим? — спросил Тихий.
— Ещё час.
Час тянулся, как раненый. Тихий задремал, я толкнул его локтем.
— Не спи.
— Не сплю.
Вдруг он замер. Схватил бинокль, вгляделся.
— Там, — шепнул, — у крайнего дома.
Я поднёс прицел. Фигура. Одна. Шла от дома к лесу. Не таясь. Спокойно. Свой?
— Кто это? — Тихий не дышал.
Я смотрел. Фигура приближалась. Шла прямо на нас.
— Не может быть, — сказал я.
— Что?
Я опустил прицел. Поднёс бинокль. Свои не ошибаются.
— Мандео.
Тихий дёрнулся.
— Тот самый?
— Тот.
Мандео подошёл к опушке. Остановился. Смотрел в нашу сторону. Не прятался. Ждал.
— Он нас видит? — спросил Тихий.
— Видит.
— Почему не уходит?
Я не ответил. Встал. Тихий схватил меня за руку.
— Ты куда?
— Не дёргайся.
Я пошёл вниз. Тихий за мной, матом шептал, но шёл.
Мандео стоял на том же месте. В руках автомат. На плече — рюкзак. Не наш. Другой. Чужой.
— Здорово, — сказал он.
Голос тот же. Только глаза другие.
— Здорово, — ответил я.
Тихий замер за моей спиной. Дышал громко.
— Не бойся, — Мандео посмотрел на него. — Я не стреляю.
— А стреляешь? — спросил я.
Он усмехнулся. Криво. Как тогда, в шашлычке, когда руки тряслись. Только теперь не тряслись.
— Стреляю, — сказал он. — Теперь по-другому стреляю.
— Перешёл?
— Перешёл.
Тихий сзади завозился. Я слышал, как он передёрнул затвор.
— Не надо, — сказал я не оборачиваясь.
— Почему? — голос Тихого дрожал.
— Потому что он ещё не стрелял.
Мандео кивнул.
— Мог. Ещё там, у КПП. Когда ты спал. Или в автобусе. Или когда чай пили. Не стал.
— Зачем? — спросил я.
Он посмотрел в небо. Там уже горели звёзды. Те же. Что над домом. Что над нами. Что над ними.
— Затем, что я тебя помню, — сказал он. — Ты меня не бросил. Тогда, в лесу. Я тебя помню. Поэтому не стрелял. Поэтому пришёл.
— Чтобы что?
— Чтобы ты знал. Мы теперь по разные стороны. Но я тебя помню. И ты меня помни.
Он развернулся. Пошёл обратно, к посёлку.
— Мандео, — окликнул я.
Он остановился. Не обернулся.
— За ленту? — спросил я.
— За ленту, — ответил он. — Только с той стороны.
И ушёл в темноту.
Мы стояли долго. Тихий дышал. Я смотрел на звёзды. Они горели. Всё так же.
— Это было? — спросил Тихий.
— Было.
— Что теперь?
Я развернулся. Пошёл к лесу, к нашему лагерю.
— Ничего. Жить.
Тихий пошёл за мной. Молча.
В блиндаже горел свет. Гром сидел у печки, точил нож. Посмотрел на нас, ничего не спросил. Только кивнул.
Я лёг на шконку. Закрыл глаза.
Перед ними — Мандео. Идёт в темноту. Не оборачивается.
Заснул сразу. Без пепла. Без дыма.
С солью на губах…
Андрей Сухой