Ну что с того, что я там был…
Юрий Левитанский, поэт-фронтовик
Он сидел напротив меня и правил кипу документов.
— Вы же знаете, что контракт продлевается автоматически на срок завершения специальной военной операции? — между делом озвучил он.
— Нет.
— Теперь знаете, — улыбка расползлась по его жирным и потным щекам.
Мне было всё равно. Хотелось скорее убраться отсюда. Желательно подальше. Я пожал ему на прощание руку и вышел. Он остался. Небо давило, покрывшись чёрными и взбухшими волдырями. Я скатился по ступеням вниз и завернул к чёрному автобусу. Внутри по местам расселось около восемнадцати человек. Все выглядели по-разному. Разбитые рожи, лысые черепа, очки от солнца и для зрения, бородатые и гладкие. Я сел один у окна и уснул, держа в руках свой мешок с вещами.
Проснулся через час. Рядом со мной сидел Мандео. Высокий мужчина сорока шести лет, солнцезащитные очки и седая бородка. Медик?
— Ну, здорово! — сказал он, протягивая руку.
— Добрый день.
— Чё, на войну собрался? — со смешком вышло у него.
— Понемногу.
Я уставился в окно. Автобус двинулся с места. Мы ехали и цепляли дорогу колёсами. Теперь я видел иначе. Одни, на машинах, передвигались с работы домой. Другие гуляли, курили и болтали. Я ехал на войну. Со мной в автобусе тридцать мужчин, соединённых одним ремеслом — кормить червей людьми. Шумно. Они слушали музыку на колонке. Играла песня про вагнеровцев. Комендант из части, молодой паренёк, изредка выходил и пытался угомонить призыв. Его не слушали. За окном, сквозь синие занавески, проплывали огни фонарей. Я снова задремал.
Где-то в пригороде Воронежа мы остановились перекусить. Запах пережаренного мяса, курева и выпивки. Перед нами стояла привычная шашлычка. Последний званый ужин перед отправкой. Я заказал себе несколько кусков свинины и сел дожидаться еды на веранде. Ко мне подсел Мандео. Он говорил быстро, сбивчиво. его руки не отпускали застёжку куртки
— И как тебя сюда занесло?
— Устал просто, захотел отдохнуть.
Мне принесли блюдо. Я съел его и отошёл обратно. Ещё немного поглядел на ораву голодных зверей. Достал псалтырь и начал читать. И было это слово — Бог.
Мы снова поплыли по ухабам сельских дорог. В темноте. Ночь пропускала только свет наших фар. Мы кружили несколько часов. На часах три ночи. В воздухе осел запах костра. Мы подъехали на КПП. Нас быстро досмотрели и расселили по блиндажам. Пустым, одни лишь голые стены. Мы организовали кучку и легли друг на друга, чтобы согреться. На сегодня всё.
Сон. Передо мной слой пепла и дыма. Я бежал под скос выстрелов. Укрылся за стеной шифера. Жду несколько секунд. Кидаю гранату. Контрольные выстрелы, и снова бег.
Мы спали час. Поднялись в 5 утра. Нас вывели на улицу. Командир роты угрожал нам чуть ли не расстрелом за СОЧ. Завтрак. Каша в алюминиевой тарелке. Кривая ложка. Вкус металла на губах и крупы гречки.
Мне выдали потрепанный АК-74, цинк патронов. Я вышел на рубеж и начал стрелять. Я не смотрел - я чувствовал. Спуск, выстрел - отдача. Гонг бил, не переставая. Грудные мишени - решето.
Я вышел перекурить в тени дерева. Клубы дыма тянулись к небу. Запахи пороха и пота плыли по полигону. Лёгкие свело под нагрузками. Жажда не отпускала. Ко мне подбежал срочник.
— Комбат вызывает. Пулей к нему в блиндаж.
У командира батальона. Тихо. много бумаг и папок. компьютер в сторонке стоит.
— Телеграмма пришла на тебя. переводят в боевое подразделение. уезжаешь за ленточку…
— Есть.
Я спустился в блиндаж, собрал вещи. Сидел и ждал. Ждал встречи с судьбой. Я просидел, не шевелясь, сутки. В ночь приехали покупатели. Меня вывели перед офицерами. Они хищным взглядом осмотрели меня с ног до головы. Казалось, их глаза в темноте светились красным светом.
Ко мне подошёл полковник. Протянул мне руку.
— Теперь ты разведчик
Мы пожали руки.
— Снова - промямлил я, но он меня не услышал.
Я закинул рюкзак в кузов «Урала». Напоследок окинул взглядом звёздное небо. Ещё горят. Я прыгнул на скамью, и дверцу кузова запрокинули.
В дороге трясло. Запах пороха подходил к носу. Шум лязга железа.
Я приехал домой. Наш ПВД* находился в 15 километрах от ЛБС**. Меня закинули в группу глубинной разведки. В нашем отряде было 10 человек. Каждый из них - никто. Никаких опознавательных знаков. Каждого из них- никто не запомнит. Я молча прошёл в блиндаж и закинул свои вещи на нары. Внутри горело слабое электрическое освещение. Печка-буржуйка заместо отопления. ДСП-стены, накрытые масксетями. Я поочерёдно познакомился с новой группой.
Старший группы — капитан Гром. Мужик средних лет с суровым взглядом. Телосложение жилистое, сухое. Когда он смотрел, казалось, видит насквозь. Лицо — кости.
— Значит, пополнение, — сказал он, оглядев меня с ног до головы. — Работал где?
— В пехоте. Потом полигон. Потом сюда.
— Стрелять умеешь?
— Умею.
Он кивнул. Больше ничего не спросил.
Остальные сидели по углам, смотрели исподлобья. Кто-то чистил автомат, кто-то дремал, уронив голову на грудь. Пахло потом, махоркой и сыростью.
— Располагайся, — Гром махнул рукой в сторону свободных нар. — Завтра выход. Отдохни пока.
Я скинул рюкзак, сел на край. Доски продавлены, пахнет чужим телом. Привычно.
Рядом сидел парень, молодой, с впалыми щеками. Представился:
— Я — Тихий.
Я кивнул.
— Давно здесь?
— Месяц.
Он помолчал, потом спросил тихо:
— Страшно там?
Я посмотрел на него. Потом на свои руки. Они не дрожали.
— Нет. Холодно.
Он не понял. Отвернулся.
Ночью не спалось. Лежал, смотрел в потолок. Доски, между ними темнота. Где-то далеко ухали пушки. Глухо, как сердцебиение.
Утром построили. Гром раздал цинки, гранаты, сухпаи. Сказал коротко:
— Выходим через час. Работаем по старым квадратам. Тишина. Вопросы?
Вопросов не было.
Я проверил снаряжение. Рожки, нож, аптечка. Всё на месте. Всё как всегда.
Перед выходом подошёл Тихий. Спросил:
— Ты как? Готов?
Я посмотрел на небо. Звёзды уже погасли.
— Готов.
Он кивнул. Улыбнулся криво, как умеют только те, кто уже видел.
...
Я взял автомат и стоял на месте сбора. Гром давал задачи и распределял боевой порядок группы.
Говорил тихо, но каждый звук врезался в тишину. Слова короткие, как очередь. Кто идёт первым, кто прикрывает, где встречаемся, если что. Если что — это всегда означало одно.
Тихий стоял рядом. Дышал часто, но старался не показывать. Я смотрел на его руки — пальцы теребили лямку автомата.
— Не дёргайся, — сказал я тихо.
Он кивнул, но пальцы не отпустил.
Гром закончил. Посмотрел на нас всех по очереди. Взгляд тяжёлый.
— Выходим.
Лес встречал тишиной. Чёрные стволы, мокрые ветки, под ногами хлюпало. Шли гуськом, стараясь не шуметь.
Гром впереди, как тень. Я за ним. Тихий сзади, дышал в спину.
Через час остановились. Гром поднял руку — все замерли.
Прислушались.
Где-то впереди, метрах в трёхстах, голоса. Чужая речь. Тихая, но в этой тишине — как крик.
Гром показал жестами: двое направо, двое налево, я с ним прямо.
Я кивнул. Тихий смотрел на меня, глаза большие, как у ребёнка.
— Иди за мной, — шепнул я. — Не отставай.
Он кивнул.
Мы пошли.
Голоса приближались. Уже слышно было каждое слово. Чужие. Не наши.
Гром залёг за поваленным деревом. Я рядом. Тихий прижался к земле, замер.
Гром показал: трое. Пулемёт. Двое с автоматами.
Я кивнул. Достал нож.
Тихий смотрел, как я кладу автомат на землю. Глаза у него стали ещё больше.
— Ты чего? — одними губами.
Я не ответил.
Гром поднял руку. Три пальца. Два. Один.
Пошли.
Я пошёл первым. Гром остался за деревом — страховка. Тихий за мной, я слышал его дыхание за спиной. Слишком часто, слишком громко.
Обогнули поваленную сосну. Часовой стоял в двадцати метрах, привалившись к стволу, автомат на груди, голова опущена. Не то спит, не то рацию слушает.
Я показал Тихому: замри.
Он замер. Глаза всё ещё большие, но рот сжал.
Я подошёл сзади. Часовой даже не повернулся. Рука легла на рот, нож вошёл под лопатку — быстро, без звука. Тело осело, я придержал, опустил на землю.
Тихий смотрел. Я кивнул — иди сюда.
Подошёл, перешагнул через тело. Глаза у него теперь были не просто большие — стеклянные.
— Смотри под ноги, — шепнул я.
Дальше — метрах в пятидесяти — блиндаж. Низкий, врытый в землю, накат из брёвен. Перед входом двое. Один с пулемётом, второй курит, прикрывая огонёк ладонью.
Я показал Тихому: жди здесь. Он кивнул. Пальцы на автомате побелели.
Я обошёл слева. Пулемётчик смотрел в другую сторону. Тот, с сигаретой, бросил бычок, раздавил ногой, что-то сказал. Я не разобрал.
Вышел из темноты. Первому — нож, второму — руками, головой о ствол дерева. Хруст. Тишина.
Тихий стоял там, где я оставил. Не шевелился.
Я махнул — давай.
Вошли в блиндаж. Трое. Спали. Вповалку, как мы вчера. Работа заняла минуту.
Когда вышли, Тихий дышал ртом. Я смотрел на него, ждал.
— Нормально? — спросил тихо.
Он кивнул. Потом наклонился, вырвало.
Я отвернулся, дал время. Сзади Гром уже подтягивал остальных.
— Чисто, — сказал я.
Гром кивнул. Посмотрел на Тихого, ничего не сказал.
— Отходим.
Пошли назад. Лес тот же, только темнее. Тихий шёл молча. Я слышал, как он дышит — ровнее, чем час назад.
У ручья остановились. Гром пересчитал. Все.
— Дальше по одному, — сказал он. — Интервал двадцать метров.
Я перешёл ручей последним. Вода ледяная, ноги онемели. На том берегу обернулся — лес чёрный, тихий. Будто ничего и не было.
Когда вышли к «Уралу», небо начало светлеть. Звёзды гасли одна за другой.
В машине сидели молча. Тихий рядом, смотрел в пол, пальцы уже не теребили лямку. Просто лежали на коленях.
Я закрыл глаза.
Пепел. Дым. Бег.
Теперь тише…
***
*ПВД - пункт временной дислокации
**ЛБС - линия боевого столкновения