Я открыл глаза — рука потянулась за автоматом. Пусто.
Солнце било в окно. Я лежал на полу. Рёбра ныли.
На кухне заварил лапшу. Вкус — соль и пластик. Сигарета погасла сама, я докурил её пеплом.
За окном трубы тянули к небу дым. Люди шли сквозь него. Не сворачивали.
Я стоял у стекла. Меня не было ни с одной из сторон.
Бросил пустую пачку. Умыл лицо под холодной струёй. Накинул вещи и захлопнул дверь.
Меня вынесло на главную дорогу.
Я шёл. Смотрел в глаза прохожих. Они таращились вдаль. Сквозь меня.
Я плёлся в военкомат. Остановился на остановке. Ждал транспорт, глядя себе под ноги.
Автобус подошёл. Я залез в салон. Сразу к окну. Люди смотрели в телефоны, в пол.
Никто не поднял головы.
Автобус дёрнулся. Поехали. Я смотрел на улицу. Дома, магазины, светофоры. Всё чужое. Люди заходили, выходили. Молодые, старые, с сумками, с детьми.
Дети смотрели на меня. Я отворачивался.
На одной остановке зашла старуха. С палкой. Еле передвигалась.
Я встал. Она кивнула. Села.
— Спасибо, сынок.
— Не за что.
Она посмотрела на меня.
— Ты откуда?
— Издалека.
— Война?
Я не ответил.
— У меня внук там, — сказала она. — Третий год. Пишет редко. Живой, говорит. Не жалуется.
Она помолчала.
— А ты как?
— Ничего.
— Живой — и хорошо.
Автобус остановился. Я вышел.
Дверь закрылась. Автобус уехал. Я провел его взглядом и прослонялся по внутренним дворам к военкомату.
Обычная одноэтажная постройка постсоветской архитектуры. Очередь в коридоре. Лампы дневного света. Пахло дешёвым одеколоном и потом.
Я занял очередь. Ждал.
Напротив сидел парень. Лет двадцать. В спортивном костюме. Перебирал чётки.
Рядом — старуха с платком, сумка на колёсах. Держала справку. Сын пропал без вести. Она уже знала, что не найдут.
Я смотрел на неё. Думал о матери. Она умерла, пока я был там. Похоронили без меня. Соседи. Я узнал через три месяца. Письмо пришло на часть. Командир дал три дня. Я не поехал. Не мог.
Старуха заплакала. Тихо. Вытирала слёзы платком. Я отвернулся.
Рядом сидел мужик в промасленной куртке. Спросил:
— Сигареты не найдётся?
— Найдётся.
Достал пачку. Протянул. Он взял. Спрятал за ухо.
— Дым нынче не тот, — сказал. — Раньше крепче были.
— Всё не то, — ответил я.
Он посмотрел на меня. Улыбнулся.
В дверях появился мужик. В тельняшке. С сединой.
Сел рядом. Долго молчал. Потом спросил:
— Тоже оттуда?
— Оттуда.
— Документы?
— Сгорели.
Он кивнул.
— У меня тоже. Часть накрыли. Всех записали в дезертиры.
— И что теперь?
— А ничего. Живи как хочешь.
Он достал флягу. Протянул.
— Хлебнёшь?
— Нельзя.
— Здесь можно. Здесь всё можно. Потому что здесь никого нет.
Я взял. Сделал глоток. Водка обожгла горло. Не помогло.
— Тебя как звать? — спросил он.
— Никак.
— Меня тоже. Раньше был Серёга. Теперь — никто.
Он убрал флягу. Посмотрел на меня.
— Ты их видишь?
— Кого?
— Своих. Тех, кто не вышел.
— Вижу.
— Говорят с тобой?
— Молчат.
— Значит, не простили.
Он встал. Хлопнул по плечу.
— Пойдём. Выпьем. Всё равно нас нет.
Я покачал головой.
— Не могу.
— Почему?
— Должен дойти.
— Куда?
— Не знаю.
Он посмотрел на меня. Взгляд тяжёлый. Потом кивнул.
— Тогда иди.
Ушёл. Я остался.
Через час меня вызвали.
Кабинет с портретом. Женщина в очках. Смотрела в компьютер. На столе — кружка с чаем. Пар шёл.
— Документы?
— Нет.
— Удостоверение?
— Сгорело.
— Приказ?
— Часть расформировали.
Она подняла голову. Посмотрела на меня. Взгляд усталый, но не злой.
— Ваша часть не значится.
— Я там был.
— Этого нет в базе.
Она сняла очки. Протёрла стёкла. Положила на стол.
— Я вам верю. Но ничего не могу сделать.
— Почему?
— Потому что бумаг нет. А без бумаг — вы никто.
Она протянула чистый лист.
— Можете написать заявление. На розыск.
— Кого?
— Себя.
Я взял лист.
«Я, такой-то, такой-то, прошу найти меня...»
Остановился. А где искать? В списках живых? В списках мёртвых?
Я зачеркнул. Написал снова.
«Я вернулся. Документов нет. Части нет. Свидетелей нет. Подтвердить нечем».
Женщина взяла лист. Прочитала. Вздохнула.
— Этого недостаточно.
— А что достаточно?
— Не знаю. Может, время.
Она улыбнулась. Устало.
— Идите. Живите. Когда-нибудь всё всплывёт.
— А если нет?
— Значит, не судьба.
Я вышел. В коридоре было пусто. Лампы светили тускло.
На стуле лежала справка. Старухина. Забыла.
Я взял. Прочитал. Фамилия, имя, отчество. Год рождения. Пропал без вести.
Я стоял, смотрел на бумагу. Вспомнил, как сам писал такие же. Для матерей, для жён, для тех, кто ждал. Писал и знал — не вернутся.
В кармане завибрировал телефон. Незнакомый номер. Я взял трубку. Звонил старый знакомый. предложил встретиться в баре. я согласился.
Справку положил на место.
Вышел на улицу. Солнце. Ветер в грудь.
Бар назывался «У Петровича». Вывеска мигала. «Пиво. Еда. Бильярд». Буква «Б» не горела.
Коля ждал у входа. Руки в карманах. Втянул голову в плечи. Холодно.
— Здоров, братуха.
— Здоров.
Обнялись. Хлопнули по спине. Неловко. Как чужие.
Внутри горело пережаренным маслом и табаком. За стойкой мужик в засаленном фартуке протирал стаканы. Полотенце серое. Телевизор орал без звука. Футбол.
Сели у окна. Стекло мутное. На подоконнике — фикус. Полудохлый. Листья в пыли.
— Два светлых, — Коля махнул официанту.
Принесли быстро. Кружки мокрые. Пиво тёплое. Пена осела сразу.
Коля отхлебнул. Поморщился.
— Начальник — мудак. Ты не представляешь.
Я кивнул.
— Говорит: «Коля, ты не в рынке». А я ему: «Какой рынок? Я сметы свожу, а не бизнес делаю».
Я смотрел на его руки. Чистые. Ногти стриженые. Кожа белая. Без шрамов.
— Жена пилит. Кредит за холодильник. Ремонт в ванной встал. Плитку криво положили.
Он пил. Я молчал.
— А ты как? Вернулся?
— Вернулся.
— Ну и… как там?
Я взял кружку. Пиво горчило. Поставил обратно.
— Нормально.
— А конкретней?
Я посмотрел на него. Он ждал ответа.
Что сказать? Про то, как земля пахнет после прилёта? Про Тихого, который дышал в спину, а потом перестал?
— Стреляли, — сказал я. — Бегали. Спали в грязи.
Колян не видел.
— А наших видел? Серегу, Андрюху?
— Нет.
— Жалко. Говорят, Серега в штабе сидит. Бумажки перекладывает.
Я кивнул.
За соседним столиком двое стучали в домино. Костяшки били о дерево. Ритм. Как капли дождя по броне
— Ты всегда молчал, — Коля достал сигареты. — Но сейчас вообще как не от мира сего.
— Может.
— Я тебя не понимаю, брат.
— Я знаю.
Он прикурил. Дым потянулся к потолку. Вентиляция гудела.
— Вот смотри. У меня день: встал в семь. Пробки. Работа. Эти сметы долбанные. Домой. Жена пилит. Спать. И так по кругу. Думаешь, я живу?
Он стряхнул пепел в кружку. Не заметил.
— А ты… ты там… ты хоть видел что-то. Двигался. А я тут как белка.
Я смотрел на его лицо. Обычное. Усталое. Без отметин.
— А ты счастлив? — спросил я.
Он поперхнулся дымом.
— Счастлив? Ты чё, брат? Какой счастлив? Выживаю.
— Это не одно и то же.
— А что одно и то же?
Я промолчал.
Он затушил сигарету. Допил пиво. Заказал ещё.
— Ты там смерти видел? — спросил тихо.
— Видел.
— Страшно?
Я вспомнил глаза Тихого. Когда он ещё дышал. Когда ещё спрашивал: «Страшно там?» А я сказал: «Холодно».
— Холодно, — сказал я.
Коля не понял. Отвернулся к окну.
— Ладно. Не хочешь — не говори.
— Я говорю.
— Не то говоришь. Я про жизнь спрашиваю. Про смерть. А ты — «холодно».
— Это одно и то же.
Он замолчал. Смотрел на дождь. Капли били в стекло. Текли вниз.
— Мне пора, — он глянул на часы. — Завтра в семь вставать.
— Иди.
Он встал. Надел куртку. Постоял.
— Ты это… заходи. К нам. Жена борщ сварит. Посидим.
— Зайду.
Он хлопнул меня по плечу. Вышел. Дверь хлопнула.
Я остался.
Сидел. Смотрел на его пустую кружку. В ней плавал окурок.
Фикус шевелил сухими листьями. Сквозняк.
Официант подошёл.
— Ещё?
— Нет.
Вышел на улицу. Дождь не кончился. Сырость проникала под кожу. Помню, как раньше радовался дождю. Значит никто не будет летать. Значит есть еще время.
Коля ушёл. Не ждал.
Я постоял. Закурил.
В голове — пусто.
Я пошёл к квартире.
Вернулся в квартиру. Сапоги снял. Поставил у порога. Рядом — чужие следы.
Прошёл на кухню. Холодильник гудел. Открыл. Пусто. Почти. На нижней полке — банка солёных огурцов. Старая. Крышка вздулась.
Достал. Открыл. Рассол пролился на стол. Пахнуло чесноком. Укропом. Летом.
Достал один. Руками. Холодный. Скользкий. Откусил. Хрустнуло.
Съел стоя. Над раковиной. Рассол капал с пальцев.
Огурец кончился. Остался хвостик. Положил на край тарелки.
Вытер руки о штаны. Пошёл в комнату.
Темно. Не включал свет. Сел в кресло. Спиной к стене. Ноги вытянул.
В соседней квартире играло радио. Старое. Шансон. Про дорогу. Про маму.
Слушал. Не вслушивался.
Достал зажигалку. Не сигареты. Просто зажигалку. Крутил в пальцах. Холодная. Тяжёлая.
Чиркнул. Огонь. Маленький. Жёлтый. Тёплый.
Смотрел. Пламя дрожало. Дышало.
Потухло. Чиркнул ещё. Опять смотрел.
Так сидел. Минуту. Десять. Полчаса.
Радио за стеной замолчало. Стало тихо. Только холодильник на кухне гудит.
Встал. Подошёл к окну. За стеклом — дождь. Фонарь качался. Тени плясали по потолку.
Прижался лбом к стеклу. Холодно. Мокро.
Внизу кто-то шёл. С собакой. Собака остановилась. Села. Смотрела вверх. На меня.
Смотрел в ответ.
Собака тявкнула. Хозяин потянул поводок. Ушли.
Я отошёл от окна. Лёг на диван. Зажигалку положил рядом. На вытянутую руку.
Закрыл глаза.
В голове — тишина. Не лес. Не дым. Просто тишина.
И в этой тишине — хруст огурца. Чеснок. Укроп. И пламя. Маленькое. Тёплое.
Живое.
Я дышал. Ровно. Спокойно.
И где-то там, на грани сна, пришло простое: «Я ем. Я дышу. Я есть».
Андрей Сухой