Войны ведутся дважды. Первое сражение — с помощью ракет, бомбардировщиков и солдат. Второе — с помощью заголовков, телевизионных студий, аналитических центров и официальных брифингов. Первая разрушает города. Вторая формирует память. На протяжении десятилетий Запад преуспевал и в том, и в другом. Военное превосходство подкреплялось информационным доминированием.
Вашингтон и его союзники не только распространяли свое влияние на другие континенты, но и во многом формировали язык, с помощью которого это влияние воспринималось. Они решали, кто является агрессором, кто — защитником, чье насилие достойно сожаления, а чье — непростительно. В их распоряжении были не только армии, но и власть определять реальность.
Сейчас эта власть испытывает беспрецедентное давление.
Противостояние с Ираном стало чем-то большим, чем просто очередным региональным конфликтом. Оно выявило растущий разрыв между военным потенциалом и политической легитимностью, между способностью наносить разрушения и способностью вершить историю. Оно также показало нечто не менее важное: эпоха, когда западные правительства могли уверенно рассказывать остальному миру о каждом конфликте, подходит к концу.
Задолго до того, как ракеты пересекли небо Западной Азии, уже началась другая кампания. Правительства, спецслужбы, сочувствующие комментаторы и крупные СМИ готовили общественность к привычному исходу. Иран должен был оказаться в изоляции, стратегически ослабнуть и в конечном итоге отступить. Каждая санкция преподносилась как очередной решающий удар. Каждая тайная операция изображалась как свидетельство того, что Тегеран всё больше остаётся в одиночестве. Каждый израильский удар преподносился как доказательство того, что Иран утратил инициативу.
Эта картина мира казалась завершенной еще до того, как история начала разворачиваться.
Однако политическая реальность оказалась значительно сложнее, чем сценарий, который уже был написан. Иран понёс значительный военный урон. Этого не отрицает ни один серьёзный наблюдатель. Но военные потери и политическое поражение — не одно и то же. Ожидания, что постоянное давление вынудит Тегеран отказаться от своей стратегической позиции или принять навязанные извне условия, не оправдались. Вместо этого Иран продемонстрировал, что сохранил способность наносить ответные удары, терпеть потери и оставаться ключевым игроком в региональном балансе сил.
Конфликт стал не стремительной демонстрацией подавляющего превосходства, как предсказывали многие, а напоминанием о том, что даже превосходство в военной силе не всегда приводит к желаемым политическим результатам. Самый явный признак этой меняющейся реальности исходит не из Тегерана, а из самого Вашингтона.
Дональд Трамп неоднократно заявлял о сокрушительном успехе, настаивая на том, что Иран потерпел едва ли не полное поражение, а американская мощь вернула себе неоспоримое сдерживающее влияние. Однако эти заявления всё чаще соседствуют с утверждениями о том, что переговоры продвигаются успешно и что дипломатия остаётся предпочтительным путём развития событий.
Однако история уже меняет своих авторов.
Вот почему значение конфронтации с Ираном нельзя оценивать только по военным столкновениям или дипломатическим коммюнике. Её более глубокий смысл заключается в том, что она обнажает растущие ограничения международного порядка, который всё чаще принимает доминирование за легитимность. Она показала, что сама информация стала предметом споров, что официальные нарративы больше не воспринимаются как данность и что общественное мнение формируется бесчисленным множеством голосов, а не горсткой влиятельных институтов.